Номинация “Литературное творчество”

Автор: Панова Ольга Михайловна, с. Алабуга

“Сказ о протоке Безымянной”

– Бабушка, как называется эта речушка?        

– А вот присядем мы с тобой у мосточка и прислушаемся, а реченька сама расскажет нам о себе.

– Ты откуда бежишь, река-реченька?

– Из болотинки родной, да с настоянной водой… Каждый, кто пройдёт по моему мосточку, обязательно доброе слово промолвит и в водицу мою поглядится, как в зеркало.  “Доброе утро, Реченька!” – говорит мне  хозяйка дома, что живёт много лет  на моём левом берегу.  На этом берегу дома постарше, есть которые в землю ушли… Заселять южный берег озера люди начали от Курьи и за век-то дошли до моего устья, где я с водицей Алабугской  породнилась.

Последние годы меня подзабывать стали. Раньше-то, когда мельница здесь стояла, крестьяне со всей округи на подводах бывали. Земли здесь  богатые, чернозём-батюшка радует и человека и зверя всякого, травы  в пойме всегда вдоволь.  Короткая память у ребятишек стала, забыли  имя моё  наречённое! «Речка» я для них! Правый и левый мои берега, «Заречка», хоть с востока на запад иди, хоть с запада на восток. На правом берегу улица  деревенская названа в честь меня – «Заречная».

А по старине-то, имя моё – Протока Безымянная. Давно это было,  когда Благодать Водная пришла в край наш Зауральский, имён не было ни у чего, просто болото, озеро, ключ ли, ручей. А те, что были у живших здесь раньше народов, ушли и забылись вместе с людьми, покинувшими эту землю.

«Вода камень точит, вода камень точит…», – этими  словами я родилась и живу, отсюда и имя моё «Протока», а батюшка звал-величал «Дочка-проточка», песок-камень пробью да проточу! Помню рассказ отца, его в нашем урочище звали Плёс Болотный, как в молодые годы радовались они с матерью Водой Настоянной дочке – проточке, что брала начало в родном болоте.

Во время Благодати водораздел, что в Междуречье Миасса и Течи-реки, был в силе своей, дожди и воды талые успевал прогнать да поделить. Вот тогда- то и отправили меня, Протоку, туда, где солнце почивает, свет белый посмотреть, да водицу нашу прославить. Провожали меня всей водной округой нашего Водораздела. Каждая кочечка болотная своей силушкой, настоянной на травах да кореньях, поделилась. С тех пор и цвет водицы моей стал глубокий, с дегтярным оттенком. Бежала я быстро, всему радовалась да красотой любовалась. Берёза да осина силу набирали в водице талой, серёжки примеряли одна перед другой, кто басче, да в моём отражении любовались, а по мне, так обе барыни! А ивушка да тальничок, что на моих берегах мне и вовсе родней родных, всё моё руслице неглубокое так с двух бережков и убрали. Леса да колочки  на пути мне тропку указывали, а я с ними водицей делилась, помня наказ батюшки «быть благодарной, на добро не жадной». Хоть в «поприще», хоть в «верстах»… проторила я их около пятнадцати, чаша матушки-землицы на пути моём, как блюдце с зелёно-берёзовой каёмочкой. Работы много, да вижу не одна я здесь: родники-ключики земные котловинку озёрную уже наполняют. А ещё братцы Дожжок и Снежок мимо не пролетают, крупнокопытень водой питают. За работой время быстро пролетело, славное зеркало получилось, каждое облако-тучка смотрело и улыбалось своему отражению в кудрявой раме лесов.

По осени, помню, снежок траву укрыл, ночью ледком подёрнулась я от бережков, задремалось мне, а тут и зима. Отдохнула, льдом укрытая, а с весны ранней до осени золотой всё любовалась озером, видя, как птица озерная да болотная гнёзда строила, птенчиков малых выводила, в моих камышиках от зверя дикого хоронила и на крыло ставила. А рыбы в озере видимо-невидимо: карась, белорыбица, краснопёрка, гольянов бессчётно, а  мормыша-покормыша и того больше.

А иногда кочевые люди, что с восхода приводили коней на водопой, поднимали руки к небу и говорили нараспев:Алла, буга! Алла, буга! – что значило “божья рыба”. С тех пор и я котловинку эту обжитую тоже стала называть Алабуга.

По весне задумала я на закат посмотреть, узнать, где солнце западает. Выглядывала, выглядывала да и промыла – проточила берег. Так в том месте и сейчас «Промой».  В год, водой богатый, сухой ногой не пройдёшь, зверь тот, где на махах, а где и вплавь через «Промой» идёт. «Промой, промой, пора домой…»  Вернулась и я, вспомнив  наказ батюшки «водицу Закаменную прославить», и  вместе с Водицей Алабужской на другую уж вёсну на север отправилась.

«Вода камень точит, вода камень точит…», так и пошла протока на полночь, то есть на север по-нашему. Северный берег ниже полдневного – южного, уклон так  и тянет землю проточить да промыть. Так вёрст двадцать с небольшим и торились. Передохнули у Сухой берёзы и дальше на полночь.  Когда мимо низинки протекала, услышала говор птицы Божьей-лебедя, а после это место так и прозвали «Лебяжье поле».

На пути протоки опять чаша земная, поболе алабужской, а рядом плошки озёрные, глазами глядят, а травища  коню по круп. Дикий зверь, воду почуяв, рядом бежал, а птица над водой летела. Вот протока и понесла свою воду цвета дегтярного дальше и дальше…   А протоке соединяющей озёра Алабуга и Беликуль  дали название Ирчак.  А водица «дегтярная» бежит дальше…Озеро Беликуль даёт начало правому притоку реки Течи, Абазызаку. Другой народ, иной слог – стало название звучать Басказык, что значит  трава, зелень в краю озёр.  Басказычка в Течу, Теча в Исеть-реку, Исеть в Тобол, Тобол в Иртыш, а Иртыш в Обь-матушку, а Обь в море льдом обильное, Ледовитое».                                                                                  

Загрустила наша водица «дегтярная», родного леса не увидишь, а человека того реже…Гуси, прилетавшие с родных болот, крылами помашут да перо обронят. Водица подхватит его нежно, а сама всё места родимые вспоминает: черёмуху да боярку, смородинник да костянику, полянки земляничные да болота клюквенные.

– Вот бы мне пером-облаком опуститься на болотинку родную,  в междуречье Течи и Миасса.  

Коротким северным летом решила  наша водица-девица вернуться к отцу-матушке. Как солнышко пригревать стало, поднялась она светлым облачком, да сама не заметила, как с Северным ветром, да через Гнилой угол  принесло её тучу на родину малую, пролилась она на леса да колочки Зауральские. Пока Протока в дальних краях водицу нашу прославляла да трудилась на благо всего живого, Люди всем Землям и Водам имена дали, а Протока, так и осталась Безымянная. Вот тебе и весь сказ, а Протока Безымянная и сейчас несёт свою водицу-темнолицу, но нет в ней уж той резвости да силы, что несли её на дальние вёрсты по великой Сибири до Ледовитого моря-океана.

Мал родничок, да дорог рекам и озёрам зауральским. А роднику  малому земля своя дороже чужбины, хоть она бескрайняя и великая.

Номинация “Литературное творчество”

Автор: Панова Ольга Михайловна, с. Алабуга

“Первопоселенцы”

Дорогой земляк!  Юный или мудрый, живущий в селе или в большом городе,  в России, а может в другой стране, мы с тобой одной породы – «алабугские».

Я расскажу тебе историю возникновения нашей малой Родины – села Алабуга, написанную  Иваном, сыном Василия, внуком  Степана, правнуком  Еремея породы Дехтерёвых, которая  уходит своими корнями в век 18, всего на 25 лет позже Петровской эпохи. Отголоски её,  события и люди, известные тебе по истории России, были современниками первопоселенцев,  пришедших на берег озера Алабуга в 1750 году.

Богата и красива наша малая Родина, где два края: Уральский и Сибирский соединили голубые нити рек, а мать – природа сбрызнула их живой водой, каждая капля которой превратилась в красивые озёра нашего лесостепного Зауралья. Но не менее богата  история этой земли, это и твоя история, знать которую, значит любить свой край, понимать его проблемы и беспокоиться о его будущем.

Как ты представляешь это время -1750 год?   Чем жила Россия? Урал, Сибирь?   Жизнью скольких поколений оно отдалено от  тебя, твоей семьи? Узнай историю места, где ты родился и вырос, и стань достойным связующим звеном, «коленом» своих предков и потомков.

Если говорить образно, Далматов монастырь – отец наш,
 а Теченская слобода- матушка, ведь именно с них и началось заселение русскими южного Зауралья. Ты спросишь, что заставило русских людей «изловчиться и, дав крюк, с заходом в Сибирь, да и во времени задержавшись» начать осваивать земли за Уралом с северо – востока современной Челябинской области. Да, расселение этих инородцев началось не от истоков рек, питаемых восточным склоном, а с устья Миасса, Течи, Исети. Здесь две причины значимых было, одна природная – гребни горные были преградой, а другая людская, татары и башкирцы – воеватые не принимали приход русских.

Принимали, не принимали, а Урал стал прибежищем беглых от феодального гнёта: «голутвенных, обнищалых, и до конца оскуделых людишек, которые тянулись к украйнам, за Камень, где сибирская  окраина представлялась им лакомым кусочком».

Особенно охотно селились на землях, которые позже вошли в состав Исетской провинции. О чем академик П. С. Паллас, путешествовавший в 1770 году по Южному Уралу, отмечал, что Исетская провинция «довольно уже заселена, хотя и гораздо ещё не столько, как бы быть могла и по своему плодородию заслуживала».      Ещё до Петрова царствования, в правление Анны Иоановны, территория Среднего Урала и Зауралья в 1621 году вошла в состав вновь учреждённой Сибирской и Тобольской епархии. В населённых пунктах по инициативе православного населения велось храмовое строительство.

В 1644 старец Далмат (в миру тобольский служилый человек – Дмитрий Иванович Мокринский) основал на реке Исети, на землях кочевых татар Далматовский Успенский мужской монастырь и сумел превратить его в неприступную крепость. Владения монастыря росли и достигли размеров, примерно совпадающих с территорией современного Далматовского района Курганской области. Под защитой монастыря появлялись «починки», к коим относились «заимки», деревни, а среди них в 1682 году и Белоярская (Теченская) слобода, основанная Иваном Синицыным. За 60 лет своего бытия слобода, построенная на «бойком», безопасном месте и значимая для Исетской провинции, росла вместе с притоком русских, обрастала «заимками», «дачами». «Стеснённые» крестьяне постепенно продвигались на юго-запад, вглубь привольных татаро-башкирских земель, богатых водой озёрной и проточной. Задумка о переселении пришла первый раз тогда, когда охотники, вернувшись из полдневных лесов, собрали вокруг себя мужиков и рассказывали об увиденном.

Первым заговорил Терентий Брюханов:

– Прошли протоку, как перед нами большое зеркало встало, десятин так, до пяти, а то поболе. Берега зрелым лесом окружены, как ветер подул, рядом осинник вздрогнул, а на сколько глаз видел, всё берёза.  А  вода живая: баклы хохочут, гагары подныривают, в камышах утка крякает.

– Да-а, дичи на озере и болотах богато: гуси, утки, кулики.

– Лебедь тоже водится, да не промышляли мы его, божья птица, по божьему и красива!

– А в  мереж – то белой рыбицы набилось на диво, почти в каждой ячее! Особо у тальника улов хороший был. Кто-то из молодых рыбаков, в  первый раз увидевший мормыша, а на Беликуле его в последние годы не стало, изумлённо рассказывал

– Мелкой скотинки много, она боком плывёт да всё схорониться норовит!

Задумка в думу переросла, покою не давала. Написали прошение и, получив бумагу, перед тем как снегу лечь, порешили   весной с полой водой и двигать протокой на юг.

Среди первых, что починились к татарам вселиться, были рисковые, из тех, кто помыкался по России-матушке: архангельские  да  казанские «лихие люди». Да какая в них лихость, от гнёта  бежали  на «закаменную краюху».       К весне ближе, как есть, лодки наготовили, и с большой водой пошли протокой на юг. Кто по воде, те за день добрались, кто лесом да со скотиной за 2-3 суток, с ночным вышло.

Ещё до того, как жильё ладить стали, выбрали место для пахоты. Гаврила, Панов-то, землю хорошо знал. Собрал мальцов, от работы свободных, да наказ дал чудной – землицы принести ему в туесках из разных мест, что вокруг починка находятся.  А когда те вернулись, то совсем диву дались: Гаврила ту землю стал на вкус пробовать, слюной смачивать да в ладонях катать. Из одной, мальцам уточку смастерил – узнал, где взята, из другой и калачик не получился, а про третью, чёрную да жирную, спросил:               

– Можно ли на лошади добраться, да большое ли «окно» безлесное? А  Тит «Дегтярь» своей выгоде радовался, лес хороший, не только на построй, но и на дёготь хватит, вспомнил, как  брюхановский парень говорил:

 – Рядом табуны коней  татарских ли, башкирских пасутся, дёготь то всегда потребен…

Многие из первых переселенцев к 1765 году были живы и помнили своё переселение. Внучата переселенцев, подросли когда, перестали обращать внимание на то, откуда их предки, а живут и думают так, как будто они и были коренные местные жители. Если понять это нашим умом, это и было становление идентичности своей малой Родины, у жителей села Алабуга.

И сегодня, когда земляки-Пановы «убегают» от суеты в вырастившую их «Закурью», которую они осознанно любят, а  она встречает их как мать, придавая им силы и уверенность в завтрашнем дне, а они «алабугские», «закурьянские» прошедшие детьми через войну, голод, потери, выжившие благодаря этой тихой заводи, ставшие на крыло, построившие и жившие при социализме, гордятся своими детьми и внуками в ком сохранилась порода и в чьих руках наше будущее.

Номинация “Литературное творчество”

Автор: Панова Ольга Михайловна, с. Алабуга

«Курьяночка Алабугская» (быль)

Давно это было, если от  царя мерить, так при Николае II, а если от первопоселенцев «Дехтярей», так века полтора.    На Курье озера Алабуга жили семьи крестьянские, всё больше Пановы, да Дегтярёвы. Были, правда, среди них Уфимцевы да Новокрещёновы, т.е. веру приняли христианскую, а приехавшие они были из Казанской да Уфимской губерний.                                                                   На Курье – то место было всем богато, воды в любой год в достатке, а значит и травы в пойме, в какой год мужику по грудь, а детишки и вовсе в пряталки играли. Землица на пригорках, что  с обеих сторон, прогревалась и зеленела пораньше. Хоть была она лёгкая, но плодородная, весной не только водой талой напиталась, а и илом озёрным укрепилась.

Агафьюшка на Курье и жила, с отцом – матерью. Во всём была первой: и в труде, и в рукоделии, самые лучшие рушники да булки на Курье у неё. Снопы вязать да молотить сноровиста,  а нужда – она и сеть  свяжет и льна наткёт. В пляс пойдёт, ни один парень алабужский не угонится…                 Приглянулась  Агафья парнишке крестьянскому, «мартемьяновой породы» – Егору, по батюшке Николаевичу, что рождён был в тот год когда Русско – японская война закончилась. Егор породы сильной был, на лицо красив как цыган, ростом не обделён. Мальчишкой, первым по весне, гольянов в курье ловил, парнем стал – кони у него были хоть и беспокойные, да одно загляденье.  Закурьянские мужики завидовали, когда Егор на берегу коней купал. Хозяйство крепкое было у мартемьяновой породы, дом добротный и пасека на заимке. 

Сама деревня  к  тому времени дворов 300 насчитывала, а то и больше. До протоки Безымянной уж расселились, по южному берегу озера. По 5 человек на двор, но были семьи, где больше десятка человек. Народ жил дружно в те годы, помочи делали, в  праздники  церковные на службу приходили. Батюшка сообщал тогда сколько женского роду прибавилось, на сколько мужского меньше стало, времена то ведь были беспокойные, судите сами: пережили Первую мировую, две революции… много мужиков было забрано, сколько дворов да ребят осиротело, вдов прибавилось. Вот уж судьба – судьбинушка российская, никуда от неё не денешься. Верно то, что по национальности все жители Алабуги были записаны  «великороссами».  Агафьюшка со службы от храма идёт, статная да пригожая, как лебёдушка по Курье плывёт, а Егор коней обихаживает на берегу после   Сергиевской  ярмарки в Калмацком Броде. Зиму на вечёрках встречались, по весне на полянах хороводы водили, а на Красную горку, в апреле и свадебку справили. Тогда и посадил Егор тополёк  у  Курьи, а Агафьюшка по обе стороны от тополя- черёмуховые черенки прикопала,  По весне, как отсеялись,  Егор дом начал строить, а время беспокойное уже было. Советы к власти пришли, был и в семьях раскол на белых – красных, кто побогаче чаще за Колчаком пошли, а победнее -к Советам жались.  В фамилии да в породе Пановых и Дегтярёвых, зажиточные хозяева больше против Советов пошли, за белых значит. Старшиной был Егор Дегтярь, тот, что Фёдора. Начальник дружины –  Панов Алексей Александрович, сам он был 1877, а сын его Витюшка  с 1909, года на 4 младше Егора, а  сильно грамотным был, глаз у него «внимательный», а речь яркая и выразительная среди деревенской «темноты» . Помнит Аганя, как то вечером Егор пришёл беспокойный, на её взгляд пристальный, ответил:                                                            

– Ушли, за армией, на Харбин.

С  Евдокией Агафья была хорошо знакома, за Дуню Дегтярёву отец взял в дом Панова Алексея, своих – то парней у него не было.

        Отец Егора, Николай Мартемьянович,  был крепкий крестьянин,  сам себе на уме, а вот Дмитрий Мартемьянович, тоже был на стороне Колчака, так помнит Агафья, осуждён он был «тройкой» на 10 лет, помнит, как в войну  от него письмо пришло свёкру: «На фронте, вину свою кровью смою, за детей и внуков моих жизнь отдам», так в 42-м и  пропал безвести.                        

Агафья  с  Егором душа в душу жили, всё вместе, всё рядком, как лебедь с лебёдушкой, что на Курье птенчиков вывели, да над озером по осени облётывались. Тополёк Егора в рост и силу вошёл, а берег Курьи, что к дому примыкал,  весь черёмухой затянуло. Хозяйство крепло, сынок родился у  Ганюшки. Вместе и голод пережили и мор, трудами Егора да молитвами Агафьи. Курья, с приходом колхозных хозяйств, обросла  «огуречниками».  После работы колхозницы отдыхали под Аганьиной черёмухой.  Скота в хозяйстве не хватало, собрание решило на пахоту  взять коров и быков  у колхозников. В Закурьянском стаде  забрали бычка Николая Мартемьяновича, у соседки   корову-кормилицу  маленького Сашеньки. Свёкр и Татьяна Новокрещенова самовольно забрали скотину из загона, к вечеру в деревню приехали люди в форме, Курья гудела, в доме у Егора и Агафьи ночевал маленький Сашенька, его мать и Николай Мартемьянович были закрыты  «для допроса».

Ночь Егор и Ганя не спали, вышли к тополю, как в молодости, много было сказано и передумано, а наутро Егор пришёл в Совет, взял вину отца на себя, получив меру наказания 10 лет Хабаровской тюрьмы, без права переписки. Татьяну Новокрещенову с Сашенькой отправили на остров Сахалин. Агафья, пав на колени у тополя Егора, услышала, как  в  тихой заводи Курьи лебеди щёлкали клювами, радовались весенним хлопотам на гнездах, вернув этим женщину к жизни, к маленькому сынку.                      

…10 лет ни письма, ни весточки. Курья лишь знает Ганюшкины слёзы да беды, родные тополь да черёмушка силы придавали, а лебеди девять выводков на крыло подняли, сыночку 12 годков исполнилось. Егор Панов вернулся, Финская уже гремела… в 39-м.  Аганя, боялась радоваться. Только в 40-м, с рождением второго сыночка, оттаяло сердечко Агафьющки – Курьяночки.        

Год, как день прошёл… Витеньке  1год 3 месяца, пшеница под пропол подошла, все женщины в поле  работают. Агафья, увидев нарочного, обмерла, беду почуяло сердце материнское, в тихой заводи Курьи… волна поднялась беспокойная. Егор, зная, что он будет самым первым отправлен на фронт, поехал на велосипеде в Бродокалмакский  РВК  “записаться добровольцем”.  Несмотря на несправедливое осуждение и полную конфискацию имущества, он не ожесточился, а ушел вместе с односельчанами защищать свою Родину и Советскую власть. 27 июня  1941 года Егор прокатил Витюшку на велосипеде вокруг Курьи, старшему сыну  наказал хозяином быть, с Агафьюшкой у тополя – черёмухи  простился, умылся водой родной Курьи, сел с мужиками  на подводу и запылила дороженька…  Агафья-Курьяночка в 1942 стала вдовой.  Витька Панов, Егора Закурьянского, стал Витька Аганин, как все мальчишки- сироты: Миша Дунин, Вовка Манин.

P.S.  Панов Виктор Алексеевич 1909 г.р. стал известным писателем. Репрессирован за «кулацкое прошлое».

         Панов Виктор Егорович, 1940 г.р., полковник МВД., проживает в г. Озёрске. Добился реабилитации своего отца Егора Николаевича и  Дмитрия Мартемьяновича. Приезжает  на место  дома построенного Егором и Агафьей. Курья, тополь – черёмуха, лебеди… всё здесь помнит  Агафью и Егора Пановых. Агафья – Курьяночка Алабугская ,  прожила долгую жизнь, покоится  в  д. Тавранкуль.

Тихая заводь детства, судьбы,                           

Мать ты родная   детям войны…

Встали мальчишки здесь на крыло,

Много воды с той поры утекло.

Каждый из них и сегодня герой,

                                           Наш закурьянский, родной, коренной.

Жил мальчонка за Курьёй

С другом Сашей, что Степана,

Должно быть, от слова «пана»

Был фамилии одной…

                                  Закурьянской, коренной.

Он «по выгону родился»

Окрещён большой войной,

Нравом в батю уродился

Не избалован судьбой-

                            Закурьянский, коренной.

На войну ушёл Егор

Опустели дом и двор…

Вскоре стала мать вдовой,

А «парнишко» – сиротой.

                              Закурьянской,  коренной.

Рос Витюшка озорной,

Бравый, крепкий и лихой

Гнёзда по весне зорили,

«Чуни» в проруби ловили

Дружной детскою гурьбой.

                                Закурьянской, коренной.

Летом он ловил гольянов,

Набирал в лесу пеканов,

С Саней мчал с горы зимой,

Был бедовый и чудной.

                                   Закурьянский, коренной.

Жизнь сложилась: дети, внуки

  и признанье

По  «Курье» идут с тобой,

Горд и рад такому званью:

                                    «Закурьянский, коренной»!

На фотографии мальчишки военной поры:
Панов Виктор Егорович и Панов Александр Степанович

Номинация “Литературное творчество”

Автор: Кучина Анастасия, п. Дубровка

“Сказ о Дубровке”

Стоял тёплый летний вечер. Лёгкий ветерок лениво играл листвой берёзки в палисаднике. У берёзки на низкой лавочке отдыхал дед Егор. Он с улыбкой вслушивался в шелест листьев, стрекотание кузнечиков, в голоса ребятишек, играющих на детской площадке. Солнце медленно клонилось к закату. Уставшая детвора подсела к деду Егору.

– Дедушка, а ты давно живёшь? – спросил любопытный Костик.

– Давно, внучек.

– А Дубровка тебе родина? – не отставал мальчишка.

– Родина.

– А почему нашу Дубровку так назвали? – поинтересовалась Галинка.

– А вот, коли так интересно, послушайте сказ о Дубровке. В давние времена на необжитом месте, среди болот и лесов, появились люди. Они строили для себя домишки, корчевали лес, распахивали земли. Жила в одной семье девушка Безымянка. Собой красавица, умница, а уж проворница, каких поискать! Просватали её за парня местного – Тишку. Полюбили они друг друга. Смотрели люди на них и радовались. Да позавидовала их любви злая ведьма, что жила на окраине села у болота. В одну из тёмных ночей превратила она девушку в мелкую речушку, а парня – в озеро.

   Но и здесь не расстались они. Побежала речушка Безымянная по оврагу-урочищу Дубровое к озеру Тишки. И с тех пор наш посёлок, по урочищу Дубровое, стали называть Дубровка. А от речушки Безымянной осталась Плотинка.

   Правда это или нет, не знаю. Но когда будете у Плотинки, то послушайте голос волн. Может быть, и от них вы услышите сказ о девушке Безымянке, парне Тишке и о нашей Дубровке!

Номинация “Литературное творчество”

Автор: Черкасова Галина Михайловна, с. Миасское

“Иванова яблоня” (сказка-быль)

«Про людей хороших, лицом пригожих, умелых и смелых – быль с небылью вместе…» С.И.Черепанов

«Где родился, там и пригодился», – не зря говорят так умные люди. Иван ещё не знал эту поговорку, но чувствовал, что Господь не обидел его. В самой лучшей уральской деревне родился и жил Иван. Непростая была деревня, казацкая. Казаки на вид народ суровый, но дружный. Строгость присутствовала в их характерах: и в семейной жизни, и в воинской службе, и в земледельческом труде. Так бы и у Ивана жизнь, как речка, потекла. Ему было семнадцать годков, когда налетели ветры буйные, запылали костры яркие, брат на брата пошел, многое перепуталось. Революция как резинкой стирала и меняла привычный уклад. Беспокойное настало время. А тут еще у Ивана мать померла, а отец оказался в рядах атамана Семенова. С ним и в Харбин ушел, где и затерялись его следы. Ни одной весточки больше не было. Остался на руках у парня младший брат Василий. Ох, и трудно им пришлось. Да и кому тогда легко было. Хоть сила и молодая, но труд крестьянский тяжелый, с какого боку не подойди. Сколько потов сойдет, пока сена накосишь, дров в деляне напилишь, топором намашешься пока нарубишь их, посеешь и соберешь урожай, скотину вырастишь. Бесконечна деревенская работа. Зато и радостей хватало: от запаха скошенной подсыхающей травы кружится голова, горящие в подтопке березовые и сосновые поленья согревают дом, собранный урожай обещает сытую зиму. Подросшие телята благодарно сосут по привычке руку, и от них еще пахнет молоком.  А ранние рассветы с розовой зорькой, поздние закаты, волны ржи и пшеницы в поле, запахи земли, леса, реки, цветущих деревьев и кустарников наполняли душу Ивана необъяснимой радостью и счастьем. Так рождалась любовь и привязанность к родному краю, несмотря на все тяготы жизни.

Долго ли, коротко ли, но жизнь шла вперед. Закончил училище Василий и осел в городе. Иван выучился на учителя. Стал работать в деревенской школе, женился. Жить бы да радоваться, а тут война! В августе 1941 года у Ивана родился сын, а в 1943 году – дочь. Вскоре его призвали на фронт. Победу он встречал в Берлине. В короткие передышки между боями вспоминал Иван свою деревеньку, примостившуюся на берегу Миасса, отцовскую заимку, где каждый кустик знаком. Вспоминал запах кружевного дымка из печных труб, запах талой земли, пробуждающейся под плугом навстречу солнышку. Истосковалась душа, истосковались руки по привычной крестьянской работе. Вернувшись домой с фронта, начал Иван учительствовать, как и раньше. А сердце, видевшее столько боли и горя на войне, просило чего-то чистого, красивого. И стал Иван сады разводить. Их тогда на Урале не так много было. Суровы уральские зимы. Но и у Ивана характер крепкий, настойчивый, казацкий. Больше всех деревьев любил он яблони. Разговаривал с ними как с людьми. Расцветут яблони, окутаются бело-розовым нарядом, а Иван им ласково молвит: «Ах, вы, невестушки мои, красавицы!» и ведь надо же, тут и ветерок пробежит, ветки яблоневые начнут покачиваться – кивать, благодарить за речи добрые, приятные, душевные и за уход. Не покладая рук трудился Иван. Природа одаряла его щедрым урожаем.  Часто повторял он немного грубоватую, но верную пословицу: «Как потопаешь, так и полопаешь». Сто лет собирался жить Иван. Бабушка его столько прожила, но у каждого свой век. Лет сорок как нет Ивана. Осталась от него на память яблонька – дичка за двором у дороги. Эта яблонька какая-то особенная: всегда на ней много плодов и птиц.  Наверное, потому что растил её Иван с отцовской любовью: чтобы веточки у яблони не обломала проходящая детвора, он после цветения срезал завязь, а соседям говорил: «Пусть сил набирается яблонька, потом угощать будет». А уж когда яблоня вошла в возраст и вправду стала радовать всех вокруг ароматом бело-розовых   цветов весной, прохладой в жаркий летний день, золотистым нарядом осенью, ярким костром ранеток на фоне белого снега зимой. А еще зимой яблоньку украшали прилетевшие на нее птицы. Думаю и тут не обошлось без Ивана. Все живое он любил и жалел. Птицы на яблоньке были похожи на ёлочные игрушки, только живые и веселые. Развеселишься тут, пожалуй, увидев такое гостеприимство и щедрость. Попробуй найди зимой еду. Соберутся на яблоньке птицы, и такая круговерть начнется! Стайками прилетают дружные свиристели.  Цвенькают синички. Деловито шныряют воробушки, подбирая упавшие яблочные семечки. Важно покачиваются на веточках красавцы снегири. Смотреть на них одно удовольствие, так и кажется, что они разговаривают на своем птичьем языке и понимают друг друга.

         Однажды на яблоньке появились новенькая птичка. Она была с небольшого голубя, с длинным хвостиком, жёлто-красного оперения, с крепким клювом. Незнакомка оказалась самкой щура. Ну раз самочка, значит будет Щурочкой. Каждое утро она прилетала на яблоньку и начинала свою трапезу. Насытившись, Щурочка отдыхала на яблоневых веточках. У неё появились любимые места, на которых она чаще всего сидела. Спустя какое-то время  в птичьей трапезной началась другая жизнь. Беспокойная. К удивлению, яблонькой пыталась управлять Щурочка. Она начала гонять птичек с яблони. Особенно доставалась свиристелям. Когда Щурочка выгоняла одну свиристель, то улетала вся дружная стайка. Но голод не тетка, и птички возвращались вновь. Снегирям Щурочка почему- то благосклонно позволяла отведать вкусные ранетки, прихваченные морозцем. Наверное, снегири захватили её своей мужской красотой. Щурочка сидела в сторонке от них и смотрела, как они поедают яблочки, сами похожие на них. Отношение Щурочки к своим соседям по яблоньке зависело от ее настроения и, похоже, от чувства голода. Иногда она полдня гоняла птичек, а иногда вместе с ними мирно клевала ранетки, доставая клювом вкусные зернышки – семечки. Как радовался народ, проходящий мимо яблоньки, видя это. Ребятишки, как воробышки, ели яблочки. Мамы с колясками чирикали не хуже птичек, показывая их лупоглазым малышам. Солнце поворачивалось на весну, но дни стояли морозные. Не зря говорят: «Солнце- на лето, зима – на мороз». Ранетки на яблоньке убывали. Особенно помогали этому свиристели. Да и зима заканчивалась. Щурочка тоже стала прилетать на яблоньку реже. Она уже не прогоняла немногочисленных птичек. Наверное, чувствовала, что скоро расстанутся друг с другом, разлетятся. Сколько птичек накормила яблонька и спасла от голода, помогла пережить морозные зимние дни! Снегири и свиристели обязательно прилетят в следующую зиму на Иванову яблоню. Может и Щурочка вернется, да не одна? Стареет яблоня. Её кора чем-то похожа на натруженные крестьянские руки. Кто-то помнит, что посадил её Иван, сельский учитель, казак, сын казацкий. Называют ее Ивановой яблоней. Держись за землю крепко, яблонька, живи и радуй всех в память о добром человеке, посадившем и вырастившем тебя. А садов на Урале нынче много!

ЯБЛОНЯ

Последние февральские метели,

Все чаще солнце светит днем.

И стайки снегирей запели

На яблоньке за моим окном.

На фоне голубого уже неба

Она, как огненный костер,

Средь белизны сугробов снега

Притягивает восхищенный взор.

Раскачивая веточки-качели,

Румяные красавцы снегири

Порхают, суетятся и не верят,

Что клад на яблоньке нашли.

Прохожие с улыбками их «селфят»,

Подолгу возле яблоньки стоят,

За птичьей наблюдая круговертью,

За Божью красоту благодарят.

Номинация “Литературное творчество”

Автор: Абдулова Алина Дамировна, с. Канашево

«Еферий Доменов» (написанно по мотивам сказки С.И. Черепанова «Горновухина крестница»)

Давным-давно, на земле уральской, в краю удалых молодцов и горящих самоцветов жила семья Доменовых, кузнецов. Вначале их знали как простых, ничем не примечательных, работников, но позже стали почитать как искусных мастеров дела своего. И спросите вы, откуда, как снег на голову, пришла такая слава? А я вам скажу, была в их роду девушка – мастерица, какой свет не видывал. Чекана её звали, горновухина кресница она была. Прославила девица род Доменовых и делу их придала особой красоты. С тех пор весь Урал об этих кузнецах знает, много они диковинных вещиц создали и, к металлу мастерства да самоцветов прибавив, оживляли его. 

Но сейчас не о Чекане, а о её далёком внуке – Еферие. Парень рос довольно смышлёным и крепким мальцом. Соседи, только завидев его, издалека начинали нахваливать и пророчить ему хорошее будущее кузнеца. Да и отец проходу не давал, с детства обучал паренька названиям инструментов и техникам различным.

Только вот за дело Еферий ещё не брался, ни одной, даже самой маленькой безделушечки, не сделал. Всё не знал, как подступиться и с чего начать. Тогда решил папенька сводить его в комнату особую, где самые лучшие творения родственников его хранились. Завёл и стал рассказывать, что и кому здесь принадлежало:

– Это от твоей дальней бабушки Чеканы – отец указал на высокую горку состоящую из золота вперемежку с железом. Поверх её, на шихане, гордый сохатый, уставившись алмазными глазами вдаль и будто кого-то выжидая, вскинул рогатую голову, зрелище было действительно впечатляющее. Пошли они к следующей полке – а это от прадедушки Леонта – указав рукой в сторону среднего размера ящерицы, зорко смотрящей своими малахитовыми глазами, сказал с гордостью отец – это от бабушки Струбцины.  Грех не поразиться обилию мелких деталей, на полочке гордо расположился расписной олень, он, расставив свои огромного размера рога, смотрел вдаль, и, казалось, осматривал свои “владения”. Отец продолжил – все наши предки были кузнецами, как и я. Когда-нибудь и ты, Еферий, станешь искусным кузнецом! И твоё самое красивое изделие станет красоваться на одной из полок этой комнаты. 

Еферий сначала обрадовался, но потом, с каждым днём становился всё угрюмее и молчаливее. Будто не в своей тарелке находился. У него совершенно не было способности к кованию железа. Как бы он ни примерился, как бы не замахнулся, всё не так. Как отец его не учил, как не мучил он его, не было у Еферия способности к кузнечному делу. Опечалился тогда отец и, совсем обессилев, вспомнил о Чекановом перстне. 

– Держи, Еферий, и носи с честью. – говорит – Перстнём этим твоя далёкая бабушка облдала. Может оно тебе таланту да силы придаст, что бы железо в руках твоих само, будто глина, мягче становилось. 

– Спасибо, папенька – отвечал сын – теперь-то дела лучше пойдут. 

Да вот только дела лучше не пошли. Всё чаще Еферий стал сбегать из мастерской, огорчённый новой неудачей. Всё чаще задерживался в церкви, лишь бы не идти в кузницу. С каждым днём всё меньше времени он уделял кузнечному делу. Частенько его заставали на заднем дворе, сидел он прямо на земле и выводил палочкой каракули разные. Решил тогда отец посмотреть, что же сын его в церквушке делает. Тогда увидел он, как иконописец учит Еферия рисовать на бересте берёзовой леса, поля, цветы и животных. Удивился мужчина, огорчился было, но потом понял, почему же не мог Еферий и маленькой безделушки выковать. Душа у него к кузнечному делу не лежала. Сердце его рисовать просило. 

С тех пор семья Доменовых не только своими диковинными изделиями из металла славится, но и удивительными картинами, что, наравне с шиханом, ящерицей и оленем, красуются в маленькой комнатушке и прославляют имя создателя их, Еферия.